мы не знаем, сколько впереди времени, поэтому стараемся ничего не откладывать на завтра

Нельзя платить за смерть

Любая смерть — это тяжело, но когда болеют и умирают дети — тяжело вдвойне. О том, зачем помогать тем, кого нельзя вылечить, о детской эвтаназии и о самом больном вопросе — допуске родителей в реанимацию — выпускающий редактор «Летидора» Маша Пчелкина поговорила с Лидой Мониава, заместителем директора Детского хосписа.

 

Лида, я давно слежу за вами на «Фейсбуке», вы часто пишете посты про допуск в реанимацию. Вопрос об этом на открытой линии с президентом был поднят в апреле, поручение дали в июне, сейчас уже почти октябрь — как обстоят дела?

Именно в самих реанимациях ничего вообще не изменилось. После этой горячей линии еще можно было в ручном режиме как-то изменить ситуацию. Например, если мама нашего подопечного ребенка пришла в реанимацию и ее не пустили, мы могли позвонить начмеду (начальнику медицинской службы — прим. ред.) больницы или заведующему отделением реанимации, попросить, чтобы они пересмотрели свое решение, и чаще всего они соглашались и разрешали маме находиться там целый день, без ночи. А в последние месяцы, видимо, ажиотаж вокруг этой темы прошел, и опять двери реанимации закрылись. Буквально неделю назад у нас в трех разных реанимациях одновременно мамам не разрешали находиться с детьми: в одной реанимации маму пускали на 15 минут раз в неделю, в другой реанимации — раз в день на два часа, и в третьей реанимации разрешали находиться 15 минут в день. Непонятно, из-за чего были такие правила… Мы, конечно, звонили в эти реанимации и начмедам этих больниц, и они нам подтвердили, что мам больше не пускают. Но после того как мы связались с Департаментом здравоохранения Московской области, сразу начали пускать. То есть изменилось хотя бы отношение чиновников, которые этим занимаются. Они поддерживают идею, что мама должна находиться с ребенком, и, если обращаешься в Департамент или Министерство, чаще всего проблема решается. Но решается для конкретных детей, а остальные дети в этой реанимации по-прежнему лежат без родителей.

Это мы сейчас говорим о ситуации в Москве или по всей России?

Ситуация такая по всей России. Но детский хоспис работает только с детьми в Москве и Московской области, поэтому с их проблемами мы сталкиваемся каждый день. Про детей в регионах я периодически слышу — там все еще хуже.

Существует же горячая линия по реанимации, с ее помощью вообще что-то решается?

Родители, у которых ребенок в данный момент находится в реанимации, никогда не будут звонить на горячую линию. Потому что жизнь их ребенка зависит от конкретного врача, от его расположенности. Вот эти три мамы, про которых мы только что говорили, они даже не разрешили нам называть ни имен, ни конкретных больниц, потому что очень сильно боялись, что если они куда-то пожалуются, отношение реаниматолога к ребенку испортится, а от этого жизнь зависит.

Недавно назначили нового детского омбудсмена (должность заняла Анна Кузнецова — прим. ред.), и одним из первых вопросов, которыми она обещала заняться, стал как раз допуск в реанимацию. Есть какие-то надежды на ее продуктивную деятельность?

Когда мы опубликовали на «Фейсбуке» пост, в котором рассказали, что трех мам не пускают в реанимацию, мне на электронную почту написал помощник Анны Кузнецовой и попросил, чтобы я назвала фамилию и имя ребенка, к которому маму не пускают, и название реанимации. Я ответила, что мама не хочет, чтобы разбирательство касалось конкретно ее ребенка, и решить проблему можно только проверкой всех реанимаций. На что мне ответили: «А, ну если мама надумает и нужна будет помощь конкретному ребенку, то обращайтесь». Как мне кажется, Уполномоченный по правам ребенка сейчас готов отслеживать какие-то конкретные случаи, но я пока не очень верю в то, что она сможет подойти к решению проблемы системно. Очень важно, чтобы у нас не устраивался шум по поводу каждого ребенка и его проблемы, а решался вопрос глобально, ведь у всех остальных эта проблема остается. А это невозможно без финансовых вложений, потому что реанимации надо переоборудовать, чтобы там появились условия для родителей. И нужно понимать, что это займет не один и даже не два года.

То есть вот те люди у вас в комментариях, которые пишут, что, мол, «Не пускают потому, что реанимации не оборудованы», «Нельзя сравнивать с США и Израилем, там совершенно другой уровень оснащения реанимаций», они, получается, отчасти правы?

Право ребенка быть с мамой — это неотъемлемое право, которое гарантировано ему законодательством. Это неоспоримо и не должно зависеть от того, какие условия в реанимации и так далее. Какие бы там ни были условия, никто не может запретить маме там находиться, это вообще не обсуждается. А вот чтобы все это было хоть как-то жизнеспособно — надо работать. Сейчас многие реанимации — это крошечные палаты, в которых стоят четыре кровати, там ужасно тесно, так что, действительно, чтобы мама могла там комфортно находиться, палаты нужно переделывать. То есть мам нужно пустить уже сегодня, а следующий шаг — это переоборудование реанимаций.

Так странно, что все это, так прекрасно работающее в реанимациях США, Германии, Франции и многих других стран, никак не получается организовать у нас, в России.

На самом деле, это только вопрос денег. Нужно, чтобы каждая больница получила финансирование на расширение штата реанимации, чтобы там было не две медсестры на десять пациентов, а одна медсестра на двух пациентов. Чтобы не один дежурный врач на десять реанимационных детей, а пять таких врачей. До тех пор, пока штат не будет расширен и финансирование не будет выделено, вряд ли врачи на месте что-то смогут изменить.

На сайте детского хосписа написано: «Дом с маяком», частное медицинское благотворительное учреждение.  Государство все еще никак не заинтересовано в том, чтобы этим заняться?

Хоспис должен быть бесплатным для семьи и для ребенка. Это такое правило. Нельзя платить за смерть, это было бы совсем бесчеловечно. И хоспис наш хоть и частный, но он благотворительный и для семей абсолютно бесплатный. Мы получаем благотворительные пожертвования от наших доноров и на них и существуем. Хосписы во всем мире живут на благотворительные пожертвования, в той же Англии процент государственного финансирования хосписа составляет не больше 20%. Все остальные деньги — это благотворительные пожертвования.

А «Дом с маяком» целиком существует на благотворительные пожертвования или государство все-таки хоть как-то поддерживает?

Государство создало в Москве два специальных отделения паллиативной помощи, которые, в принципе, должны оказывать те же самые услуги, что и хоспис, но по факту их не оказывают. Это государственные паллиативные отделения и они существуют только на деньги государства, у них нет никакого другого финансирования. Именно из-за этого — из-за того, что они подчинены Департаменту здравоохранения — эти отделения предоставляют очень узкий спектр услуг. Поскольку это медицинские учреждения, у них есть только врачи и медсестры. Но паллиативная помощь не может быть только медицинской. Это комплекс социальных и психологических услуг и духовной поддержки. Только врач и медсестра — это не хоспис. Хоспис — это врач, медсестра, игровой терапевт, психолог, социальный работник, юрист, священник. Вот такая команда должна поддерживать детей. Конечно, государственное медицинское учреждение не может себе позволить так расширить штат, поэтому мы считаем, что в Москве вряд ли получится сделать полноценный государственный детский хоспис. Мы попросили у государства землю, и Правительство Москвы выделило нам здание в центре Москвы, на Новослободской, с безвозмездной арендой. Это значит, мы можем пользоваться им совершенно бесплатно! Так бы мы никогда в жизни, конечно, не смогли бы его купить или арендовать. Там мы сейчас строим стационар детского хосписа. Строительство и оборудование стационара детского хосписа, кстати, целиком и полностью взяла на себя компания «Crocus Group». Надеемся, что работы будут закончены через полтора года, и мы получим уже целиком готовое здание.

Другая история, что мне очень жалко, что нашему хоспису приходится не только оказывать паллиативную помощь, но и обеспечивать детей всем необходимым медоборудованием и расходными материалами. У нас получается, что если ребенок лежит в больнице, ему государство предоставляет, предположим, отсос, кислородный концентратор, аппарат ИВЛ, специальное питание, трахеостомы, гастростомы, все расходные материалы для этих трубок. И тот же самый ребенок после выписки из больницы вообще ничего не получает. А без этого он жить не может. И родители вынуждены или сами все это покупать, или обращаться к нам в хоспис. У нас, по-моему, около 70% бюджета детского хосписа — это не зарплата врачам и медсестрам, а покупки для детей. Мы возим детям домой медоборудование грузовиками, потому что этого не делает государство. И именно эту проблему очень хотелось бы исправить. Перечень предоставляемого государством оборудования чудовищно устарел, в него не входят многие вещи, которые нужны практически всем нашим подопечным детям, например, отсосы, откашливатели. Нужно, чтобы все это включили в перечень.

Такое оборудование, как аппарат ИВЛ — это же дико дорого в рамках одной отдельно взятой семьи…

Ну да. Детский хоспис тратит примерно полтора миллиона рублей на то, чтобы выписать одного ребенка на аппарате ИВЛ домой.

Я не раз замечала, что такие сборы достаточно быстро закрываются у вас на «Фейсбуке».

Да, действительно, когда мы пишем на «Фейсбуке», что один конкретный ребенок может прожить всю жизнь в реанимации, а может жить полноценной жизнью дома, и для этого нужно полтора миллиона рублей, эту сумму нам удается собрать за один день. На сегодня мы таким образом забрали из реанимаций уже около 60 детей на аппаратах ИВЛ домой. Но каждый месяц им нужно покупать памперсы, пеленки, трубки для этих аппаратов, лекарства… Получается всего около 50 000 рублей на одного ребенка. Я сейчас точную сумму не помню, но примерно около 4 миллионов рублей нам нужно каждый месяц на такие вот ежедневные «скучные» расходы, и на это собирать уже гораздо сложнее.

Лида, вы почти 10 лет уже в благотворительности, ну ведь правда люди стали добрее, больше помогают?

Да, я когда начинала работать с хосписом, люди, у которых мы просили деньги, говорили мне: «Зачем помогать, если ребенок все равно не поправится?». За последние года три я ни разу не слышала такого вопроса. Мне кажется, это заслуга СМИ, которые рассказывают про сам хоспис, про смысл хосписа. И у людей, к счастью, все реже возникает вопрос, зачем помогать умирающим. А еще, если раньше нам, в основном, помогали очень богатые люди крупными суммами и хоспис существовал на пожертвования 10-15 человек, то сейчас крупных пожертвований вообще практически нет. И вся наша работа строится на маленьких суммах, по 300-500 рублей, которые жертвуют тысячи людей. Очень много людей переводят нам смсками по 50, по 100 рублей, и мы таким образом, представьте себе, собираем по 3 миллиона в месяц!

А расскажите, как проходит ваш день?

Чаще всего я целыми днями сижу за компьютером: нам приходит очень много обращений от новых семей, примерно 40 штук в месяц, и это только от московских. Их нужно ставить на учет. С каждой семьей нужно поговорить, узнать, какая у них ситуация, что для них сейчас нужно из самого срочного. Мне довольно много пишут родители детей из регионов, которым детский хоспис не может помочь, но я просто сама стараюсь хотя бы ответить на их вопросы или перевести немного денег — на это тоже уходит много времени. Что еще… Решаем проблемы, возникающие внутри самого детского хосписа — кто-то с кем-то о чем-то не договорился, надо встречаться и обсуждать. Еще у нас очень много переписки: каждый аппарат, который мы покупаем, стоит огромных денег, так что нам надо согласовать все сначала с врачом, потом с закупками, потом с отделом фандрайзинга — и вот таких мелочей набирается очень много. У каждого сотрудника детского хосписа в среднем в почту приходит по 300 писем в день.

Ну и есть у нас в хосписе совсем «тяжелые» дети, чьи родители могут звонить мне по экстренным вопросам в любое время, например, те, кто в реанимации, на ИВЛ или дети с СМА (спинально-мышечной атрофией — прим.ред).

Столько лет вы этим занимаетесь! Как выдерживаете эмоционально?

Все про это спрашивают: тяжело ли нам, когда у нас дети умирают? Да, нам очень тяжело. У нас умирает около 10 детей каждый месяц. И это дети, с которыми мы вместе были в лагере, плавали в бассейне, пели песни в фольклорном клубе. Конечно, мы к ним очень привязываемся и очень грустим, когда они уходят. Но для нас очень важно, что мы потом продолжаем общаться с семьей этого ребенка, с его родителями. У нас каждый год проходит День Памяти, на котором встречаются родители, волонтеры, врачи. Общение с родителями очень важно для нас. Часто мамы и папы просто в офис приходят в гости, и мы их всегда ждем.

698x-

Совсем недавно новость была о том, что в Бельгии провели эвтаназию ребенку, 17-летней девушке. У вас есть какое-то мнение на этот счет? У нас же это запрещено.

Нам часто приходится говорить об эвтаназии: с родителями, между собой. На самом деле мысли про эвтаназию возникают только в тот момент, когда ребенок не получает полноценную помощь. Например, когда ребенок онкологический, у него сильные боли и ему не получается быстро организовать морфин, тогда у родителей появляются мысли: «Скорее бы уже все это закончилось!», «Может быть, ему сделать какой-то укол, чтобы он не мучился…». Это как раз и есть эвтаназия — когда врач делает укол, чтобы человек умер. Но когда, услышав такой вопрос, мы приезжаем, расписываем схему обезболивания, получаем морфин и ребенку становится легче, у него перестает болеть, он начинает снова играть, есть, общаться с мамой, мысли об эвтаназии у родителей уже нет. Я думаю, очень важно наладить у нас в России такую систему, которая позволит получать обезболивающее в день обращения. Хочется еще, чтобы были грамотные врачи, которые могут схему обезболивания правильно расписать. Мало просто достать ребенку препарат, надо еще расписать эту дозу, корректировать ее, если болевой синдром увеличивается, а это практически ювелирная работа. А врачей, умеющих вести болевой синдром, у нас, к сожалению, очень мало.

Вторая проблема, из-за которой родители часто просят эвтаназию, состоит в том, что наша медицина совсем не умеет остановиться. И если неизлечимо больной ребенок умирает от своего основного заболевания, его не могут просто отпустить. Например, дети со спинально-мышечной атрофией 1 типа — это дети, которые редко доживают до двух лет. У них слабеют мышцы, они не могут дышать и от этого умирают. Вот в России не могут просто отпустить ребенка. И если он перестал дышать, ему обязательно подключают трубку аппарата вентиляции легких, и он лежит… Этим аппаратом его не вылечат, он не может пошевелиться, не может есть, пить, не может ничего сказать, вообще ничего не может! Через одну трубку он дышит, через другую его кормят, еще два десятка трубок ему вставляют каждый день в нос и рот, чтобы отсосать слизь, а чтобы он сходил в туалет, ему ставят клизму. Но он будет лежать вот так год, два, три, а может и 10 лет. И может только смотреть. Родители таких детей тоже говорят нам, что хотели бы эвтаназию, потому что видят, что их ребенок страдает. Это не жизнь. Когда неизлечимо больной ребенок умирает, его не надо реанимировать. Если такого искусственного продления жизни для неизлечимо больных не будет, не будет у родителей возникать и мыслей об эвтаназии.

Чудовищно осознавать, что в 21 веке у нас нет никакого адекватного протокола действий для таких случаев.

За границей, например, такому ребенку еще в больнице делают специальную карту, в которой написано все-все про него. Если он заболеет пневмонией, ему нужно давать антибиотики такие-то, предположим, нужно давать кислород, но не нужно подключать к ИВЛ, если случится остановка дыхания, нужно попробовать его продышать мешком Амбу, и если не получится — аппарат ИВЛ включать не нужно. В этой карте в мельчайших деталях расписано все, что может произойти с ребенком, заранее принято врачом и мамой решение. И дальше, что бы и где бы с ребенком ни происходило — в школе, в магазине, где угодно, врач, который оказался рядом, например, врач скорой помощи, сможет увидеть этот план и действовать по нему. Мы очень хотим, чтобы в России появилась такая медицинская карта, которая, как паспорт, всегда может быть с ребенком.

Лида, а как вы думаете, если вот прямо сейчас вдруг выделят финансирование и оно пойдет туда, куда нужно, Департамент здравоохранения скажет: «Ой, что же мы раньше эту карту не придумали, давайте ее срочно делать!», если все начнут двигаться, сколько времени понадобится для того, чтобы мы вышли на тот уровень, который есть в США, в Израиле?

Я не знаю. Я просто вижу, что в России сейчас есть такая проблема: законы принимаются, а вот правоприменения этих законов в реальной ситуации можно и десять лет ждать. Мало издать закон, нужно контролировать то, как он исполняется. В России этого контроля пока что, к сожалению, нет вообще.

У меня к вам последний вопрос: расскажите, как вам помочь? Что можно сделать для Детского хосписа?

Для нас самое важное — деньги. Каждый месяц Детскому хоспису требуется 25 миллионов рублей. У нас 500 подопечных детей, и им очень много всего нужно: лекарства, оборудование, питание. Плюс зарплата врачам, которые к ним ездят. У нас, например, есть деньги на этот месяц, а на следующий — уже нет, поэтому всех, кто будет читать, очень просим переводить деньги в хоспис и не думать, что 25 миллионов можно собрать только крупными суммами, на самом деле эта цифра складывается из маленьких-маленьких пожертвований. Главное, чтобы людей, которые поддерживают хоспис, было много. Самый простой вариант — перевести смс-пожертвование. Можно просто отправить смс, где цифрами будет написана сумма, например, 500 на номер 1200. У нас на сайте есть раздел «Помочь», и там можно перевести деньги с карты, перевести на расчетный счет, на PayPal.

А второе, что очень нужно — это помощь волонтеров. Даже если бы у нас было 500 сотрудников, когда у тебя 500 подопечных детей, без помощи волонтеров нам все равно не справиться. Например, все посылки с питанием и расходными материалами, которые мы покупаем детям, нужно им отвозить. В офисе хосписа есть склад, где лежат эти посылки для разных детей. Мы очень просим людей, у которых есть машина, приехать и отвезти их по адресам. У нас на «Фейсбуке» есть сообщество, которое называется «Автопомощь», там координатор все время публикует адреса, куда нужно везти посылки, или просит отвезти самих детей — к врачу или на мероприятие. Если человек хотя бы один раз в год найдет время, чтобы нам помочь — это уже здорово!

Еще нам нужны волонтеры, которые умеют делать что-то необычное и готовы этим делиться. Например, волонтеры-музыканты, которые бы пели для детей. Волонтеры-кулинары, которые могли бы приходить домой к детям и готовить что-то вкусное. Волонтеры-массажисты, которые сделают массаж нашим мамам, лежачие дети — тяжелые, так что у всех мам спины болят. Волонтеры-фотографы, которые могли бы снимать наши мероприятия. В общем, в детском хосписе мы всем волонтерам будем рады.

Оригинал материала на сайте Letidor.

Помочь прямо сейчас
30 Сен. 2016