мы не знаем, сколько впереди времени, поэтому стараемся ничего не откладывать на завтра

«Нас поддерживают не компании из списка Forbes, а обычные люди»

Оригинал материала на сайте РБК

Спасибо авторам Анастасии Каменской, Нине Спиридоновой и фотографу Георгию Кардава.

755321022956583

«РБК Стиль» продолжает серию материалов о благотворительности в России. Заместитель директора Детского хосписа «Дом с маяком» Лида Мониава — о том, как меняется общество, где находить силы и почему помогать может без исключения каждый.

Лида Мониава говорит негромко и, отвечая на вопросы, скромно улыбается. Каждый день она получает десятки звонков от родителей неизлечимо больных детей, а потом один за другим пишет посты в социальных сетях, чтобы собрать деньги для каждого нового ребенка. Такая у нее работа. И если спросить, не устает ли от нее, Лида не задумываясь отвечает: «Устаю». Но совсем не от того, о чем все думают: не от звонков и писем, не от все новых историй, которые часто заканчиваются смертью, а от отчетов, таблиц и страха, что на завтра счет хосписа окажется пустым.

— Почему хоспис, в котором в общем-то смерть – обычное дело, все-таки является в первую очередь местом про жизнь?

— Мы немножко заигрались в эту фразу, что хоспис – это про жизнь. Когда мы только начинали, люди вообще боялись этого слова и думали, что хоспис – это этап перед кладбищем или крематорием. В первые месяцы существования Детского хосписа мы говорили, что мы из фонда, чтобы не произносить пугающее слово. И тему, что хоспис — это про жизнь, мы начали продвигать, чтобы минимизировать страх у людей. Здесь дети плавают в бассейне, гуляют, радуются, со всеми общаются и живут. Здесь исполняются их мечты. И сейчас все уже знают эту фразу, что хоспис — про жизнь, это действительно именно так. Если посмотреть на фотографии из Детского хосписа, станет понятно, что там дети все время где-то веселятся, летают на воздушном шаре, плавают на катере. Сейчас мы, например, собираемся плавать на корабле. Другими словами, мы стараемся сделать так, чтобы в каждом дне было как можно больше жизни. Но все равно мне кажется важным не забывать, что в хосписе дети умирают. У нас в год умирают 100 детей — это один ребенок каждые три-четыре дня, и смерть в хосписе тоже есть, и про это тоже надо думать и говорить. И хоспис создавался именно для того, чтобы дети хорошо умирали, чтобы они не умирали с болью, в реанимации, одни. Так что здесь есть и жизнь, и смерть.

— Что, на ваш взгляд, происходит с благотворительностью в стране сегодня? Замечаете изменения?

— Думаю, у нас случился очень большой рост: огромное число людей стали волонтерами, начали жертвовать деньги, появились так называемые рекуррентные подписчики — люди, которые подписываются на ежемесячные пожертвования в хоспис. Раньше такое было только за границей. Государство тоже стало активно помогать благотворительным организациям, появились гранты и субсидии. Это очень здорово, мы за это благодарны, но одновременно это еще и страшно. Ведь важно, чтобы благотворительные организации не потеряли независимость, оказавшись в зависимости от большого количества государственных денег. В Европе хосписы обычно где-то на 20% содержатся государством, а остальные 80% все равно составляют пожертвования. У нас сейчас может создаться такое впечатление, что благодаря субсидиям от правительства у хосписа все хорошо и помощь уже не нужна. На самом же деле только частные пожертвования, от людей, помогают благотворительным организациям оставаться независимыми и вообще работать. И очень важно, чтобы все это понимали.

755321023180989
— Мы говорим именно про частные пожертвования или все-таки про корпоративные, сделанные какими-то компаниями, тоже?

— Если иметь в виду конкретно Детский хоспис, нам вообще очень сложно работать с компаниями. У меня была такая иллюзия, что есть крупные богатые компании, которые не помогают хоспису только потому, что еще о нас не знают. Мы взяли список 100 крупнейших компаний, входящих в список российского Forbes, и в каждую написали письмо про наш хоспис. Когда нам никто не ответил, мы стали всем звонить. Кажется, только одна компания перечислила нам 15 000 рублей, все остальные нашли причины отказать. У одних благотворительный бюджет уже был распределен, у других — трудное финансовое положение, третьи уже помогают многим фондам. В итоге хоспис поддерживают не компании из списка Forbes, а обычные люди, которые переводят по 100, по 500 рублей. Среди них есть те, кто, работая в компании, начинает привлекать коллег, но такого, чтобы Детский хоспис получал корпоративную благотворительную помощь от большой компании, увы, пока нет.

— Сколько требуется средств в день, чтобы полностью покрыть все расходы и нужды?

— Каждый день растет число наших новых пациентов. В прошлом году, например, мы потратили 500 млн рублей. Казалось, больше этой суммы мы никогда уже не соберем. Но обращаются новые и новые дети, и, чтобы им помочь, нужно иметь еще больше денег. И в этом году, по нашим предположениям, учитывая число детей, которые к нам уже обратились и еще могут обратиться, нам будет нужно 650 млн рублей. Получается, в день нам нужно собирать около 1,5 млн.

— Сколько детей сейчас находится под опекой хосписа?

— Сейчас 500 человек. Но каждый месяц у нас где-то 40 новых обращений, какие-то дети умирают, кого-то мы снимаем с учета, потому что им стало лучше. Чтобы забрать каждого нового ребенка из больницы, привезти из реанимации домой и обеспечить всем необходимым, нужно 2 млн рублей — и это только на одного человека.

— Вы говорите, что раньше такой активной поддержки государства не было, а теперь она появилась. То есть можно считать, что все сдвинулось с мертвой точки, появился какой-то диалог?

— Сейчас на московском городском уровне нам очень помогает правительство Москвы, и благодаря тому, что Нюта Федермессер много общается со всеми чиновниками, все очень к нам расположены. Недавно мэр встречался с представителями благотворительных организаций, и Детский хоспис тоже туда позвали. Нас спросили: «Ну, чем помочь?» Мы сказали, что у нас скоро откроется стационар и нужна помощь, чтобы благоустроить там территорию и купить оборудование для его оснащения. На что мэр сказал: «Да, хорошо, все сделаем, поможем. Пишите письмо». То есть сложностей вроде и нет, что просим — мы получаем. Но вообще, государственные деньги – это очень трудно в смысле отчетности, нам пришлось нанять троих сотрудников, которые занимаются только тем, что готовят отчетность для государственных органов. Приходится вручную в экселе круглые сутки сидеть, считать цифры, чтобы предоставить данные. Конечно, государство дает деньги и имеет право требовать отчеты, так что это нормально. Но хоспису это дается большим трудом.

Хоспис поддерживают не компании из списка Forbes, а обычные люди, которые переводят по 100, по 500 рублей

 
— Давайте поговорим про стационар, который вы только что упомянули. Он ведь совсем скоро будет достроен?

— Вчера мы как раз ходили на эту стройку, там идут последние отделочные работы. И теперь нам кажется, что хоспис невероятно маленький, что мы туда не влезем. Вот, например, в Лондоне, где население меньше, чем в Москве, 4 детских хосписа. Мы же думали, что будет у нас одно здание — и все проблемы Москвы решатся. Но это совсем не так. Москве, наверное, нужно 8 детских хосписов. Но все равно радостно, что уже что-то появится. И может быть, когда первый хоспис проработает пару лет, будем просить у правительства Москвы здание для следующего, второго хосписа и как-то делить детей по районам, потому что везти ребят, например, из Бутово на другой конец города тяжело.

— Детский хоспис постоянно устраивает выездные мероприятия, в том числе и целые смены в лагерях. Для чего они нужны?

— У нас где-то 6 лагерей в год, не только летом. В лагеря приезжают в основном дети, которые дышат через трубку, едят через другую трубку, у которых постоянно судороги. Лагеря мы проводим, чтобы вытащить эти семьи из дома. Они сидят у себя в заточении, и мама круглые сутки проводит рядом с ребенком и его трубками — это очень тяжело и изматывает, начинает казаться, что жизнь твоя закончилась. А лагерь — такое место, где никто не будет оборачиваться и коситься на все эти трубочки, на шум приборов и вообще на детей, которые выглядят не всегда обычно. Это в первую очередь возможность для родителей почувствовать, что они нормальные люди, могут ходить завтракать в ресторан или отправиться вечером на концерт, общаться с другими людьми, понимающими их проблемы, с такими же родителями. Еще родителям очень многому приходится учиться, почти как реанимационным медсестрам. Пока ребенок в реанимации, ему все делают врачи и медсестры. А маме, чтобы забрать его домой, надо овладеть всеми навыками. Этому в медицинском колледже учат 4 года, а тут ей надо за две недели во всем разобраться. И в лагерях мы много внимания уделяем обучению родителей. Приходят разные специалисты, показывают, как правильно ребенка пересаживать, кормить, ухаживать за трубками. У нас есть один лагерь для детей со спинально-мышечной атрофией (СМА), это дети, которые могут говорить. Сейчас как раз закончилась смена. Для нас всех это отдушина, потому что дети там болтают, и это уже больше похоже на обычный детский лагерь. А сейчас еще у нас почти все дети на электроколясках. Эти коляски стоят очень дорого, но за год хоспис их практически всем купил. Так что дети могли сами перемещаться. У нас был новый мальчик, его даже хотели выгнать из лагеря за то, что он постоянно уезжал без спроса. А это ведь настоящая победа: полностью обездвиженный ребенок, который только пальцем может пошевелить, уезжал без спроса, и теперь с ним проводят воспитательные беседы как с самым обычным подростком (смеется). Это здорово. Но была девочка, у которой нет электроколяски. Смотреть на нее было мучительно: другие дети нажали на кнопки и уехали, а она сидит в своей обычной, потому что хоспис еще не смог приобрести ей электроколяску. Конечно, детям очень важна возможность автономно передвигаться, и, если их всем этим обеспечить, они могут дружить или даже влюбляться, отъехать в сторону пообщаться. А если им всего этого не дать, они будут лежать по кроватям.

755321023179128

— В мире есть практика поддержки пациентов со спинально-мышечной атрофией в том числе с возможностью их интеграции в общество. Им помогают найти удаленную работу или берут практикантами в крупные компании. Есть ли такие прецеденты сегодня у нас?

— В России качество жизни у таких детей изменилось только недавно. Раньше почти все ребята умирали до 18 лет, но появился аппарат НИВЛ для вентиляции легких, откашливатель и другое оборудование. Теперь они могут доживать и до 40 лет, и дольше. И если раньше семьи отказывались от школы, придерживаясь логики «зачем тратить на это время, если ребенок умирает, лучше мы будем каждый день его радовать», то теперь появился смысл обучения в школе, поскольку важно иметь возможность работать. Мы создали специальный хоспис для молодых взрослых, берем туда пациентов с 18 лет. И первое время мы думали, что каждому найдем работу: напишем в Facebook, поступят предложения о дистанционной занятости, мы ее распределим — и будет всем счастье. Оказалось, все гораздо сложнее: эти ребята не умеют работать, они почти не учились в школе, с ними никто не занимается, они очень инфантильные, им нравится играть в компьютер гораздо больше, чем работать. Любое действие занимает у них гораздо больше времени — слово по букве надо набирать с помощью мышки. Получается, мало найти работодателя, который будет давать этим ребятам такую же работу, какую дает обычным людям. В первую очередь нужно подготовить к работе пациентов. У нас бывали случаи, когда они вдруг начинали плохо работать, не выполняли ничего в срок. Так что все сложнее, чем кажется со стороны. Мы хотим, чтобы у нас работал социальный педагог: для каждого подростка он сможет подбирать такую работу, с которой ребенок действительно справится, а не будет брать в 10 раз больше, не оценив свои силы. Мы очень хотим, чтобы нашим подросткам предлагали работу, они действительно увлекаются дизайном или, например, программированием, но надо понимать, что в такого сотрудника еще придется вкладываться. Однако очень важно это делать. Во всем мире ребята с подобным диагнозом заканчивают институты, работают, придумывают что-то свое. Я смотрела фильм, где молодой человек с миопатией Дюшенна побывал у восьми ребят с таким же синдромом и снял историю о том, как они живут. Кто-то устраивает рок-фестивали, кто-то при церкви что-то делает. В общем, очень важно, чтобы они все встраивались в активную социальную жизнь, но надо понимать, что это сложно в силу многих причин. Вот сейчас, например, многие окончили школу, сдали ЕГЭ, и им нужно учиться дальше, но институты почти не адаптированы для перемещения в инвалидном кресле. Мы пытаемся найти дистанционные варианты обучения, но не такие, чтобы тебе высылали задание, ты его делал, а потом только сдавал сессию, а с видеоуроками и обратной коммуникацией. Сейчас нам приходится набирать какие-то разовые курсы, вот и все обучение.

755321023178455

— Как вы боретесь с усталостью и как помогаете справляться с ней сотрудникам хосписа?

— Мне кажется, эмоциональное выгорание очень часто начинается из-за неоправдавшихся ожиданий. Многие думают, вот, была у них скучная работа, сидели они в офисе или в банке целый день за компьютером, и это было так тоскливо. А сейчас они займутся настоящим делом, пойдут в хоспис и кардинально изменят свою жизнь. Приходят в хоспис, а жизнь не меняется, поскольку состоит из того же набора, что и в любом другом месте: компьютер, документы, обычные мелкие рутинные дела. Мы сейчас очень много сил тратим на отбор сотрудников, чтобы они приходили с правильной мотивацией, чтобы им не хотелось менять мир и спасать детей, потому что это у них не получится, заполняя таблички с заявками. И дело быстро закончится разочарованием и выгоранием. Нужно, чтобы людям была интересна социальная сфера и при этом они были бы готовы делать все эти рутинные, скучные дела, из которых состоит наша жизнь. Но, с другой стороны, это нормально, когда человек работает в хосписе некоторое время и уходит. Меня даже радует, что расширяется круг людей, которые понимают, что такое хоспис, знают, что этим детям можно помочь и как именно помочь. Сотрудник, проработавший у нас два года, все равно расскажет про хоспис огромному числу людей, нашу идею он будет нести дальше. Так что не думаю, что это ужасно, если кто-то увольняется, не выдерживая работы в хосписе. В банках и других местах то же самое.

— А вы ищете баланс между работой, которая для вас явно больше, чем просто работа, и личным временем?

— У меня немного другая история. Я же была волонтером и пришла в хоспис из этой волонтерской жизни. И получилось так, что сначала я все время общалась с детьми, а потом стала заниматься тем, что мне вообще неинтересно: вопросами финансирования, поиском сотрудников, выстраиванием каких-то внутренних регламентов работы. А мне другого хочется, хочется с детьми играть. Но ты понимаешь: чтобы с этими детьми играть и чтобы они не в реанимации лежали, надо сначала все предыдущее сделать. И поскольку для меня самая главная радость — это когда получается провести время с детьми, в выходные я стараюсь ходить на мероприятия хосписа, чтобы по-прежнему как волонтер общаться с ними. От этого появляются силы на всю следующую неделю. И так у большинства наших офисных сотрудников. Чтобы не выгорать, им важно видеться с детьми и понимать, ради чего все эти таблицы, которыми по будням занимаешься.

— Организации, на чьих площадках вы проводите мероприятия хосписа, сами выходят на связь или вы проявляете инициативу, обращаетесь к театрам, музеям, бассейнам и так далее?

— Чаще всего звонят нам. Вот недавно, например, проходил матч, нам позвонили, спросили, не хотим ли привезти наших детей. Под Новый год нам тоже обрывают телефон, приглашают на разные елки. Праздник — важная, хорошая вещь, но нам очень хочется, чтобы дети могли ежедневно куда-то ходить. А это гораздо сложнее организовать. Например, площадка, на которой мы раз в месяц проводим мероприятия хосписа, боится принимать наших детей в другое время, потому что вместе с нами приходит реаниматолог, мы приносим все оборудование, им спокойно. А представить, что такой ребенок придет в другое время, когда рядом не будет врача, страшно. Это нормально. Наша цель — найти места, куда наши дети смогут приходить ежедневно, на будничной основе, а не на официальное мероприятие хосписа, с врачом, фотографом и скорой помощью. Ведь для семьи это очень важно — понимать, что нормальная жизнь может быть не один раз в месяц.

— А есть ли какие-то инициативы со стороны не организаций, компаний, а частных людей?

— Да, и это самое ценное. Например, у нас есть друг хосписа с собственной яхтой, и он придумал, что можно покатать на ней детей. Потом написал друзьям из яхт-клуба, рассказал про нас, предложил присоединиться. В итоге нас собралось 100 человек, куча яхт нас катала. Получается, не решением руководства выделили 20 билетов, а люди самоорганизовались и поделились тем хорошим, что у них есть. Это очень дорогого стоит.

— Как человеку со стороны понять, чем он может поделиться?

— Поделиться можно вообще всем. Как-то нам позвонила девушка, у которой свой салон красоты, и сказала: «Давайте буду мамам делать красивые стрижки». И вот уже второй год наши мамы там стригутся, а потом пишут нам письма: «Ура, я почувствовала себя женщиной». Бывает, специалисты по маникюру предлагают: «Девочкам-пациенткам или мамам мы можем маникюр». И это тоже пользуется огромным спросом. Перечислять можно долго. Кто-то хочет устроить кулинарный праздник, прийти и приготовить какое-нибудь необыкновенное блюдо. Или, допустим, у человека есть собака, он приходит со своим питомцем, и ребенок лежит на ней, гладит, и это приносит всем очень много радости. У кого-то есть машина — можно подвезти больного ребенка, который иначе вообще бы не вышел из дома. А у кого-то просто есть время, и люди у нас в офисе сидят с документами, помогают разгребать дела, или, наоборот, приходят к ребенку, к родителям, болтают о чем-то: как в отпуск съездили, какая погода на улице. Уже даже это — огромная помощь семье с больным ребенком, они встречают какую-то жизнь снаружи. Мне кажется, каждый человек может помочь тем, что ему самому нравится делать, что он любит. Когда делишься любимым, это и тебе на радость, и семью ребенка радует. У нас на сайте прописаны все возможные способы помочь, их очень много, и каждый может выбрать, что ему интереснее, по своим возможностям. Например, можно устроить свой день рождения в пользу Детского хосписа: отказаться от подарков, вместо них попросить друзей и гостей пожертвовать деньги. Можно на работе провести маленькую ярмарку. Испечь печенье, например, и продать по 100 рублей, а вырученную сумму перевести в хоспис. Или, вот, мы открыли благотворительный интернет-магазин. Там всякие симпатичные вещи, связанные с морем и маяками, — мы ведь называемся «Дом с маяком». Есть чашки, футболки, бижутерия, посуда. Можно купить там подарок для друга, и это тоже будет помощью. Все деньги от продаж идут в Детский хоспис.

— Как считаете, любой человек может стать волонтером?

— Да, любой. Например, в Англии нам рассказывали, что они очень любят людей с депрессиями. Мне казалось, человек в депрессии — противопоказание для волонтера. Оказывается, наоборот. Потом я думала, что не следует брать в волонтеры людей, у которых недавно умер кто-то близкий, потому что это для них будет очень болезненно и они вряд ли смогут сдержаться, это все равно как-то выльется. Но нет, и для них тоже можно подобрать какую-то работу, например в офисе помогать собирать посылки для детей. К нам приходила женщина, очень пожилая, много-много лет работала учительницей. Наш офис был рядом с ее домом, и она помогала заполнять документы, и делала это идеально.

— Лично для вас что сейчас самое сложное в работе?

— Деньги собирать очень сложно, потому что это большой стресс, когда под опекой 500 детей. И очень страшно, что в какой-то момент не хватит денег на оплату труда сотрудников, на то, чтобы покупать расходные материалы и приборы. Мне и так было страшно, а теперь еще стационар откроется. Содержать 4-этажное здание — это вообще катастрофа. Каждое утро смотрю, сколько денег нам накануне пришло на счет, на сколько месяцев вперед осталось. Вот сейчас у хосписа есть деньги на три месяца вперед. И ты постоянно думаешь: вдруг потом они закончатся?

755321023180184

— А что изменилось в личном миропонимании, мироощущении за время работы в благотворительности, в хосписе в том числе? Что перешло, например, из категории «важное» в неважное и наоборот?

— Обычно говорят: «Пришел в хоспис и теперь понимаю, что все остальное — ерунда». Нет, у меня ничего такого не было (смеется). Работать в благотворительности вообще удивительно. Когда живешь в обычном мире, вокруг происходит очень много плохого — нечестных поступков, плохих вещей. А в хоспис все время звонят люди, готовые помочь, что-то свое отдать, чем-то поделиться. Кто-то деньги хочет дать. Вчера я заходила в кафе, и там ко мне подошла девушка сказать, что она хозяйка заведения и хочет помогать хоспису. Каждый день мы встречаемся с самыми разными проявлениями доброты, и это невероятно прекрасная жизнь. Нам вообще кажется, что хоспис — это такой отдельный мир, где все хотят друг другу помогать. Рядом с этими детьми люди начинают проявлять свои лучшие качества.

— Как изменилось общество в целом за время вашей работы в благотворительности? Вы сейчас сказали, например, что детям очень важно, чтобы на них не смотрели, не разглядывали. Есть ли у нас какие-то подвижки в этом смысле?

— Ну да, что-то меняется. Но изменения должны начинаться даже не с общества, а с самосознания членов семей неизлечимо больных людей. Когда история хосписа только начиналась, семьи считали, что больной ребенок — это такое поражение, про которое вообще стыдно говорить, они скрывали свою беду, пытались ребенка от всех прятать. У нас была семья, которая только ночью выводила ребенка на улицу, потому что днем им было стыдно. А сейчас такого почти нет благодаря публикациям на эту тему. Мне кажется, люди начинают думать, что они имеют право на нормальную жизнь, точно так же, как остальные, принимаются отстаивать свои права. Например, раньше мама, понурив голову, просто в слезах уходила из реанимации, если ее туда не пускали. Теперь же она начинает требовать, объяснять, что имеет право там находиться, добивается, чтобы ее пустили. Раньше любой чиновник мог сказать, мол, у вас лежачий ребенок, зачем ему инвалидная коляска, зачем ему ортопедическая обувь, не буду ничего вам выписывать. И мамы тоже уходили ни с чем. Сейчас родители знают, что у них есть права, знают, как их отстаивать. И чиновники уже боятся не вписать в индивидуальную программу реабилитации то, что детям действительно положено. И через такую силу воли родителей начинает меняться и общество. К сожалению, это все не от людей — к инвалидам, а наоборот: инвалиды заставляют организовываться и делать все, как в Европе, что много сил у них требует. К нам приходила с лекцией девушка, ей сейчас около 30 лет, у нее спинальная мышечная атрофия (СМА). Она рассказывала, как любит путешествовать, летает на самолетах, везде ездит. И чего это стоит, когда ты приходишь, а тебе говорят: «У нас нет возможности занести вас в самолет, садитесь на пол, на волокушке вас потащим». И она все это терпит ради возможности путешествовать. Она объясняла, что, когда у тебя есть внутренние силы, со всем можно с улыбкой справиться, а когда сил нет, начинаешь думать: лучше остаться дома и никуда не летать. Но благодаря тому, что у многих подобных семей есть сила воли, они меняют вокруг себя весь мир, помогают меняться нам.

— Лида, а бывают моменты, когда кажется, что сил совсем нет, и руки опускаются?

— У меня часто такое бывает, потому что мне очень скучно сидеть с таблицами. Но как только начинаю думать, все, мне надоело, звонит телефон, и родители какого-нибудь ребенка говорят, что он лежит в реанимации, они хотят забрать его домой, но врачи утверждают, что это невозможно, что нужно оборудование, а оно стоит 2 млн рублей. А у них нет денег, и, наверное, они никогда не смогут его забрать. А ведь я знаю, как им помочь, и это очень мотивирует отогнать печальные мысли и начать организовывать помощь, потому что на самом деле помочь им легко, и уже через две недели ребенок может оказаться дома. И в хосписе есть механизмы, как это сделать. И такие звонки от новых семей, которые еще в растерянности и не знают, как им справиться, очень помогают не закисать.